Эх, ребята! Берегите себя! Уйдём мы - всё будет не так, как мы хотели.
Написал вот это и...ба – красиво получилось! Это ж надо!
Берегите себя! Очень прошу! Ещё раз встретимся, ещё повидаемся, а жизнь идёт – счастье, заботы. Вечером сядешь один, начинаешь вспоминать… Вы очень классные мужики!
Вот служили – кто-то матросом, кто-то мичманом или офицером. Было ли тяжело на службе? Конечно! Не бывает на военной службе легко, а на военно-морской и тем более. Не зря же народ говорит: «Кто в море не бывал, тот в Бога не веровал!». Или ещё: «Видно Бога прогневал, коль в матросы угодил».
К нам как-то приехали несколько полковников из РВСН, из ракетчиков, тоже ведь не лыком шиты, а ту расслабились: «Ах, вестовые! Ах, кают-компания! Ах, морской воздух!».
А утром оба невыспавшиеся.
– Что за жизнь - только уснул...: «Очередной смене приготовиться на вахту», двери - бам, бац, ба-бах! По трапу: ты-ды-ды, ты-ды-ды. Только задремал: «Подвахтенным от мест отойти». И так до утра!
Но это, конечно, мелочь, на корабле засыпаешь так, что и боевая тревога может не разбудить. Только голос, голос отца-командира. Или абсолютная тишина – тогда страшно. Наш огромный корабль как-то затих в архипелаге Фиджи. Страшно!
И всё-таки, как сравнить службу матроса и службу солдата? И надо ли сравнивать? Солдат русский овеян славой, он весь в порохе, пыли, грязи, хрен его с пути собьёшь! Он и велик и страшен, он упрям, он упорен, хитёр и всеяден! Он – вместе с ротой, полком, дивизией. Он един и многообразен (по-старинному - многоОбразен). Солдат – охотник. Солдат – нянька. Нет спора, тяжела солдатская служба!
А матросская? Палуба родная – это не окоп и не блиндаж. Но матрос служит двум уставам – Родине и кораблю! А корабль сам по себе не живёт, не плавает и даже не греет и не кормит.
Для того, чтобы корабль стал живым и служит матрос.
Мама, я бы тебе рассказал, как бывало тяжело, обидно, горько и страшно! Но ведь ты просто расплачешься и расстроишься. Вот своему бы брату-моряку рассказал!
Рассказал, как чистили цистерны, как тягали швартовы, как ползали по бочке, как штормовали в Тихом. И свой матрос всё поймёт и даже, удивительно - рассмеётся! Да, скажет – было такое!
«А ещё такое…» и загнёт что-то своё: «А мне командир и говорит...». Смешно им, понимаешь!
Но как не крути, служба у матроса от всех тонкостей зависит: от плохого или хорошего офицера, от ветра и волн, от планов боевой подготовки, от писем из дома, от лучшего друга, от умного годка, от расписания по приборкам, от кока-одногодка. От собственной адекватности, от чувства юмора, от готовности не заныть, не растеряться, не обозлиться. Всего хватит на годы службы.
И когда хлебнёшь всего этого, вот тогда и будешь смеяться, вспоминая. И маме, любимой маме будешь рассказывать не так страшно, а со смехом: «Мам, да мы рыбу ловили, да картошку иногда в «шхере» ели. И командир у нас был самый лучший!».
Но даже мама не поймёт, что свой годочек - он ближе иного родного брата. Он, годок, он свой, он это знает на своей шкуре («Но, мамуль, телесные наказания у нас давно запрещены, это так, к слову»).
Мичмана мои! Товарищи мичманы! Почему мичман, даже молодой, зелёный мичманок всегда старше своих ровесников? Или я не прав?
Почему все премудрости флотской службы мичман познаёт раньше офицера и охотно делится этим знанием? Я вот спрашиваю, а сам не знаю, что и сказать. Может гены специальные? Может от того, что всё-таки в мичмана не пойдешь просто так, из-за карьеры, из-за неудачной любви, от безысходности.
Да тебя и не всяк возьмёт такого – неудачника. Мичман, я убеждён в этом, не может быть нюней, нытиком и ротозеем! Наверное, из-за этого первый утешитель в командирской выволочке – мичман.
Сколько раз было – кажется, что всё, дальше и хуже не бывает. И тут каюта открывается и на пороге твой мичман. «Вид придурковатый» (не вздумайте кто не так понять, я всего лишь цитирую Петра Великого). И поговорит мичман пару минут, и всё у него по полочкам, все по местам, все по расписанию.
И ведь жалеть тебя не будет! Скажет примерно так: «А на хрена, ты, командир, туда полез?», или что-то в этом роде. «Сказал бы мне, я бы всё сделал!».
Такая вот круговая порука в самом положительном смысле. Никогда мичман не сдаст своего командира, никогда не пожалеет времени, чтоб доделать то, что обещал.
Иногда думаю и так - дай мичману волю, он морячка бы всю жизнь, до глубоких морщин воспитывал.
Служил у нас мичман Серёга, не буду фамилию называть.
– Серёга, ты матросов материшь так, что слушать страшно, но почему они все тебя так любят?
– Так я ж без сердца матерюсь!
Ну офицеры тоже не ангелы, тоже матерятся. Ещё как матерятся! Их «повороты» передаются из поколения в поколение. Но, как бы это оправдать и сказать, чтоб тебя понял любой офисный маркетолог, любой дизайнер?
Понимаешь, дизайнер, офицер имеет право на это! Это право не прописано в уставах. В уставах есть даже личное оружие, а вот мата нет. А может быть и зря - может лучше пару слов от командира корабля Пастухова, чем угроза применения личного оружия?
У офицера задача одна - выполнить приказ. Ясный день, приказ есть и у матроса, и у мичмана. Но офицер лично, именно лично отвечает, как за выполнение приказа, так и за его неисполнение. И бывает очень строго отвечает.
Я видел офицеров под следствием. Что там в глазах больше – страха за себя, или страха за людскую молву (за честь - по бывалошному)?
Я не знаю, что думал наш командир, когда выводил нас из-под двух циклонов. Боялся ли он? Конечно боялся, но и верил нам. Каждому матросу и офицеру. А мне всё с годами кажется, что думал Владимир Фёдорович так: «Не дай Бог! А что потом про меня начнут рассказывать? Не справился командир? Волков, мол, утопил?».
И в таком случае каждый моряк поймёт, почему Леня, Пастухов Леонид Василич, командир «Спасска», не по уставу орал на весь Тихий океан: «Валя, я спасу тебя!». Валя – это командир «Чукотки» Прокофьев Валентин Аркадьич.
А делов-то всего: «Чукотка» в шесть тысяч тонн, центр тайфуна «Филлис», с неисправными котлами потеряла ход в Тихом океане, а «Спасск», а значит Пастухов, взял её на буксир. А если бы развернуло «Чукотку», то хана была бы обоим. И бросить нельзя! Поэтому: «Я спасу тебя, Валя!».
«Спасск» подошел метров на сто – ближе никак. «Чукотку» без хода тянуло поперек волны, бортовые крены были запредельными. Народ поголовно оделся в спасательные жилеты. Прокофьев по шестнадцатому каналу кричал Пастухову: «Леня! Спасай!».
Пастухов приказал помощнику Леандру Анатольевичу Калафати (крымский грек, добрейшая душа, шумный и безобидный) тащить линемет, он же и стрелял. Первый выстрел – мимо. Второй – мимо...
– Еще раз промажешь, убью. – сказал Пастухов.
Так сказал, что на мостике никто не сомневался – убьет! И, как у Высоцкого: «и дальше пару слов без падежей».
Калафати попал. Зацепили «за ноздрю» и потащили во Владивосток.
А потом Леня и Валя вдвоем пили в ресторане коньяк. А их экипажи поблизости сидели в тайных дозорах, чтоб, не дай Бог, кто-нибудь помешал командирам обмывать счастливое спасение людей. А они потом, обнявшись, с песней, разошлись по своим кораблям.
Вот такие у меня друзья. Хотя такие, или подобные истории, вам любой моряк расскажет.
Берегите себя, ребята! Уйдём мы - всё будет не так, как мы хотели.
Мы не были ангелами. Мы боялись, когда было страшно, мы смеялись, когда было весело. А сейчас уж поздновато в ангелы проситься.
Но мы старались не быть недотепами. Мы дружили, когда нам предлагали дружбу. Мы служили, когда мы знали, что иначе нельзя. Это как-то помогло нам успеть, не опоздать немножко состариться.
Так что пусть офицеры матерятся! Только не молчи, офицер, не отворачивайся! Значит миру ещё не конец, есть надежды! Бортовой крен не будет запредельным, мы не встанем поперек волны. Ещё повоюем! Значит есть ещё выход и друзья Ленька, да Валька.
